квест для жителей спб

В.В. Набоков и его «Облако, озеро, башня»


Открыть содержание курса

image307

Несколько слов о Владимире Набокове 

Что я могу сказать о Набокове? То, во-первых, что это мой любимый писатель ХХ века. То, во-вторых, что это несомненный гений, известный широкой публике прежде всего как автор «Лолиты», что служит ему отнюдь не добрую службу. То, в-третьих, что стихи и проза, бабочки и шахматы, переводческие и литературоведческие работы образуют очень красивую и симметричную жизнь этого человека, в которой есть и полет, и расчет, и трагедия, и фарс, и глубокий драматизм.

Как отмечают биографы Набокова, он любил подчеркивать, что родился «в один день с Шекспиром и через сто лет после Пушкина», упоминая имена-символы двух великих литератур, которым сам равно принадлежит. В русскую он вошел как Владимир Сирин, литературное существование которого прекратилось так же через сто лет после Пушкина, в 1937, когда начал публиковаться его последний роман «Дар». В Америке он прославился как Vladimir Nabokov, пишущий на английском и даже внешне сильно отличающийся от Сирина.

  image309   image311

На фотографиях Владимир Сирин и Vladimir Nabokov

 Напомним, что он родился в очень богатой и знатной семье, получил превосходное домашнее образование, «научившись читать по-английски раньше, чем по-русски». В Набокове всегда присутствовала глубокая аристократичность, которая проявлялась и как презрение к материальным благам, стойкость, с которой он переносил невзгоды и берлинскую бедность после потери русских миллионов, но и как холодность и заносчивость при общении с другими людьми, что особенно заметно было в американский период его жизни.

  image313    image315

На фотографиях В.В. Набоков и его родители

 Достаточно интересен тринадцатиминутный фильм о детстве Набокова из цикла «Мой живой журнал» — прежде всего по форме подачи материала. В нем изящно использована Интернет-стилистика в сочетании с текстом набоковских «Других берегов». Предлагаю его вашему вниманию.

 Видеофрагмент 1. Фильм «Мой живой журнал. Владимир Набоков»

 

 Уже давно подмечено, что бабочки и шахматы стали символами его творчества. Он любил выискивать узоры судьбы, потаенную симметрию в собственной биографии. И вот — как два крыла бабочки, симметричны друг другу русская и английская половины его творчества. Словно клетки на шахматной доске — восемь по горизонтали, восемь по вертикали — выстраиваются его восемь русских и восемь английских романов. Чтобы не нарушить чистоту симметрии, судьба не дала дописать девятый роман на русском, «Solus rex» (помешала война) и девятый на английском, «Оригинал Лауры» (помешала смерть).

image317

 Он жил в России, Германии, Франции, Америке, последние 15 лет долгой жизни он провел в Швейцарии, в городе Монтрё, где поселился в номере 64 (число клеток на шахматной доске) шикарного «Палас-отеля». Шахматы и бабочки сопутствовали ему всю жизнь, и даже умер он по причине неудачного падения во время ловли бабочек. Набоков писал о себе в конце жизни: «Я американский писатель, рожденный в России, получивший образование в Англии, где я изучал французскую литературу перед тем, как на пятнадцать лет переселиться в Германию... Моя голова разговаривает по-английски, моё сердце — по-русски, и моё ухо — по-французски». Но в берлинский период, когда были написаны его лучшие произведения, Набоков никак не мог быть американским писателем. В конце жизни Набоков очень нескромно, но, пожалуй, вполне справедливо сказал: «В литературе я могу всё». Простим ему эту нескромность.

У нас есть уникальная возможность увидеть живого Набокова, дающего интервью французскому журналисту в телевизионной программе «Апострофы» (1975 г.). Честно говоря, я пережил некоторый шок, получив такую возможность.

 Видеофрагмент 2. Интервью с Владимиром Набоковым

 

 Набоков оставил после себя огромное наследие: 8 русских романов («Машенька», 1926; «Король, дама, валет», 1928; «Защита Лужина», 1929; «Подвиг», 1931; «Камера обскура», 1932; «Отчаяние», 1934; «Приглашение на казнь», 1935; «Дар», 1937), 8 английских романов («Истинная жизнь Себастиана Найта», 1939; «Под знаком незаконнорожденных», 1947; «Лолита», 1955; «Пнин», 1957; «Ада», 1961; «Бледный огонь», 1962; «Прозрачные вещи», 1972; «Взгляни на Арлекинов!», 1974), сборники рассказов («Возвращение Чорба», 1930; «Соглядатай», 1938; «Весна в Фиальте», 1956), стихов («Гроздь» и «Горний путь», 1923), мемуары («Убедительное свидетельство», 1951; «Другие берега», 1954; «Память, говори», 1966), переводы (наиболее известен перевод на английский язык «Евгения Онегина» А. Пушкина в четырех томах с обширными комментариями, 1964), литературоведческие работы (после смерти Набокова были опубликованы его лекции, составившие три тома: «Лекции по русской литературе», «Лекции по зарубежной литературе», «Лекции о «Дон-Кихоте»), а также остроумные шахматные задачи и труды по энтомологии.

image319

 Подробную биографию Владимира Набокова можно прочитать здесь.

Могу также предложить вашему вниманию хороший фильм, посвященный биографии Набокова, — «Гении и злодеи уходящей эпохи. Владимир Набоков».

Русский период жизни писателя (тогда, впрочем, еще не создавшего ничего, кроме сборника плохих стихов) замечательно раскрыт в фильме «Владимир Набоков. Русские корни»

Набоковым восхищались многие. Так замечательный Бунин объявил: «Этот мальчишка выхватил пистолет и одним выстрелом уложил всех стариков, в том числе и меня». Набоков, действительно, ворвался в литературу совершенно ураганно. Но после тот же Бунин назвал Набокова «огромного размера бесплодной смоковницей», а Куприн — «талантливым пустоплясом». Чего же им не хватало в Набокове? Очевидно, неясна была цель написания им совершенно шедевральных по форме произведений. Что хотел Набоков донести до читателя? Бунин и Куприн, похоже, склонялись к мысли, что ничего. Но так ли это? Попробуем разобраться на примере рассказа «Облако, озеро, башня».

«Облако, озеро, башня»

image321

Школьный рисунок, автор неизвестен

 Рассказ «Облако, озеро, башня» написан в 1937 году. Что нам это дает? Немного, но дает. Это время правления национал-социалистов в Германии (они пришли к власти в 1933 году), время расцвета германской экономики, время жесткого идеологического воздействия на массы.

  Видеофрагмент 3. «Гении и злодеи уходящей эпохи. Владимир Набоков».

 

  Кроме того, это время политических «чисток» в СССР, время тотального доносительства, сфабрикованных дел, лагерей и расстрелов, что тоже не прибавляло оптимизма. Мир в это время стоял на пороге самой страшной войны в истории человечества. Кроме того, 1937 год — год, когда Набоков окончательно покидает Германию, перебираясь сначала во Францию, а в 1940 году — в Америку. Наконец, это время окончания работы над итоговым романом русскоязычного периода «Дар», после чего Набоков станет писать уже по-английски. Переломный год, что и говорить.

Ознакомьтесь, пожалуйста, с текстом рассказа

 Обратимся к сюжету рассказа.

На первый взгляд, он прост: берлинский служащий русского происхождения выигрывает в благотворительную лотерею увеселительную поездку, пытается получить ее стоимость, но, столкнувшись с бюрократическими препонами, решает ехать, чтобы не пропадать добру. Во время этой поездки он мучительно переживает соседство пошлых германских попутчиков, которые мешают ему наслаждаться прекрасным и пытаются втянуть его в круг своих низменных интересов. Наконец, он видит дивный пейзаж, те самые облако, озеро, башню, и решает остаться там, но попутчики силой увлекают его прочь, по утвержденному маршруту. По пути в Берлин они всячески истязают героя, и он, вернувшись и рассказав эту историю начальнику, от лица которого и ведется повествование, просит его отпустить и получает такое разрешение.

На второй взгляд, простота начинает оборачиваться сложностью и немыслимо углубляться. Итак…

1. Рассказчик и герой. Рассказчик, т.е. персонаж, от лица которого ведется повествование, почти остается за границами рассказа. Он возникает в первом и последнем абзацах рассказа, тем самым образуя закольцовку. Что же мы о нем узнаем? Он характеризует себя, давая характеристику главному герою: «Один из моих представителей, скромный, кроткий холостяк, прекрасный работник… Я сейчас не могу вспомнить его имя и отчество. Кажется, Василий Иванович». И в конце: «По   возвращении   в  Берлин  он  побывал  у  меня…  Я его отпустил, разумеется». В середине тоже есть малый вброс информации о рассказчике: «У меня он зарабатывал достаточно на малую русскую жизнь». Какой вывод мы можем сделать? Рассказчик является бизнесменом, имеющим штат торговых представителей. Их у него достаточно большое количество, так что всех по именам он не помнит. Василий Иванович (предположительно главного героя звали именно так) ценился рассказчиком как хороший работник образцового поведения. Рассказчик оплачивал труд Василия Ивановича по справедливости. Главный герой весьма доверял рассказчику, поскольку поведал ему свою историю в мельчайших подробностях. Рассказчик показывает себя человеком чутким, отпуская Василия Ивановича и не пытаясь отговорить его от сумасбродной идеи. Кроме того, рассказчик чрезвычайно наблюдателен.

Если вчитаться глубже в рассказ, то станет очевидным, что рассказчик знает русский язык: только зная язык, можно так иронизировать над стихами Тютчева: «Мы слизь. Реченная есть ложь»,— и дивное о румяном восклицании)». Русский ли человек рассказчик? Ответить определенно сложно, но русскому Василию Ивановичу и русскому же хозяину домика возле призрачной башни он симпатизирует, а немецкие спутники главного героя изображены пошлыми монстрами. Да и мысли он излагает явно по-русски, иначе недостижимой оказалась бы строка дактиля, которым написано предложение: «высилась прямо из дактиля в дактиль старинная черная башня». Можно ли предположить идентичность автора и рассказчика? Можно, и в таком случае получится, что рассказчик — писатель, а его «агенты» — персонажи,  и автор вполне волен дать свободу персонажу, «отпустить» его, что, собственно, и происходит в последней строке рассказа. Мысль, что и говорить, игривая, и вполне в духе Набокова, ценящего прежде всего литературную игру.

Если низвести Василия Ивановича до уровня персонажа, то именно рассказчик внезапно обращается к кому-то в процессе повествования:

«и, пронзая  душу,  подальше  на  пути,  горел  дрожащей звездой фонарь сквозь медленный дым паровоза, и во мраке цыкали сверчки, и откуда-то пахло жасмином и сеном, моя любовь».

 Или: «такое полное выражение нежной, благожелательной красоты, — что, кажется, вот бы остановить поезд и — туда, навсегда, к тебе, моя любовь...» Или: «Таких, разумеется, видов в средней Европе сколько угодно, но именно, именно этот, по невыразимой и неповторимой согласованности его трех главных частей, по улыбке его, по какой-то таинственной невинности,— любовь моя! послушная моя!— был чем-то таким единственным, и родным и давно обещанным».

 Что еще за «моя любовь»? К кому обращается рассказчик? Или же он воспроизводит мысленные восклицания главного героя, переживающего красоту окружающего мира?

image323

 Иллюстрация А. Козловой

 Давайте пока остановимся на втором варианте, освободив главного героя от диктата автора-демиурга. Тем более, что рассказчик и Василий Иванович оказываются родственными душами:

«Нас с ним всегда поражала эта страшная для души анонимность всех частей пейзажа, невозможность никогда узнать, куда ведет вон та тропинка, — а ведь какая соблазнительная глушь!»

Итак, если Василий Иванович — не плод воображения рассказчика, а действительно работающий на него человек из плоти и крови, и рассказчик, соответственно, — не писатель, а бизнесмен, то мы можем в связи с этим вывести рассказчика за скобки рассказа и сосредоточиться на главном герое.

2. Герой и его мечты.

«Он плохо спал накануне отбытия. Почему? Не только потому, что утром надо вставать непривычно рано и таким образом брать с собой в сон личико часов, тикающих рядом на столике, а потому что в ту ночь ни с того, ни с сего ему начало мниться, что эта поездка, навязанная ему случайной судьбой в открытом платье, поездка, на которую он решился так неохотно, принесет ему вдруг чудное, дрожащее счастье, чем-то схожее и с его детством, и с волнением, возбуждаемым в нем лучшими произведениями русской поэзии, и с каким-то когда-то виденным во сне вечерним горизонтом, и с тою чужою женой, которую он восьмой год безвыходно любил (но еще полнее и значительнее всего этого)».

 Если таковы были ожидания Василия Ивановича, то восклицание «моя любовь» из предшествующего абзаца, трижды прошивающее текст рассказа (лейтмотив), мы вправе приписать именно ему. Т.е. герой обделен любовью, счастьем, и почему-то ему «мнится» что едет он именно навстречу этому «чудному, дрожащему счастью». Возникает также некая «чужая жена», но что такое «безвыходная любовь», насколько она взаимна — остается только догадываться. Скорее всего, это робкая, тщательно скрываемая односторонняя любовь, поскольку Василий Иванович скромен и порядочен. А восклицания при виде красот природы — сублимация того самого чувства, в связи с чем счастье от достижения предельно красивого места, в котором герой готов остаться на всю жизнь, имеет эротический оттенок: «любовь моя! послушная моя!»

Вот описание комнаты, в которой он был готов поселиться навсегда: «это была самая дюжинная комнатка, с красным полом, с ромашками, намалеванными на белых стенах, и небольшим зеркалом, наполовину полным ромашкового настоя,— но из окошка было ясно видно озеро с облаком и башней, в неподвижном и совершенном сочетании счастья. Не рассуждая, не вникая ни во что, лишь беспрекословно отдаваясь влечению, правда которого заключалась в его же силе, никогда еще не испытанной, Василий Иванович в одну солнечную секунду понял, что здесь, в этой комнатке с прелестным до слез видом в окне, наконец-то так пойдет жизнь, как он всегда этого желал. Как именно пойдет, что именно здесь случится, он этого не знал, конечно, но все кругом было помощью, обещанием и отрадой, так что не могло быть никакого сомнения в том, что он должен тут поселиться. Мигом он сообразил, как это исполнить, как сделать, чтобы в Берлин не возвращаться более, как выписать сюда свое небольшое имущество — книги, синий костюм, ее фотографию. Все выходило так просто!»

В ряду трех ценных вещей упоминается женская фотография, — очевидно, той самой чужой жены. Судя по всему, наше предположение о робкой, тщательно скрываемой односторонней любви было верным, раз герою для счастья достаточно одиночества в этом прекрасном месте и фотографии любимой. Возможно, фотография на фоне внезапно открывшегося счастья уже и не имеет к этому счастью никакого отношения, она осталась лишь ценным воспоминанием, которое, как и книги, как и костюм, просто жалко оставлять в чужом Берлине. Будет ли он ходить в синем костюме в этом новообретенном раю? Столь же маловероятно, как и то, что он будет разглядывать фотографию. Вполне возможно, что и книг он читать не будет, поскольку открывшееся ему счастье, как он и предполагал, было «еще полнее и значительнее всего этого».

«Облако, озеро, башня» — это трехстопный дактиль, в котором любитель поэзии готов был поселиться навсегда, это стихотворный мир, который был ему обещан в ночном видении. Эту поездку он выиграл на русском благотворительном балу (кстати, благотворительный бал, а не благотворительный вечер, весьма вероятно, сделан автором ради вальсового трехсложника), и хозяин домика, в котором находилась комната, был русским, что возвращало Василия Ивановича на Родину. А комната тоже распадалась на три весьма символических компонента: зеркало, «наполовину полное ромашкового настоя» (т.е. отражающее рисунки на стенах) соседствовало с окном, из которого были видны «озеро с облаком и башней», а внизу был красный пол. В триаде «облако, озеро, башня» здесь на первый план вышло озеро из-за синего цвета, т.е. перед нами цветовая символика: белый верх, красный низ и посередине синий, получается российский флаг. Есть и еще одна триада: в этой системе «зеркало — окно» не хватало только Василия Ивановича как третьего компонента, который заполнит вторую половину зеркала и станет любоваться видом из окна. Недаром, по впечатлениям героя, этот вид

«был чем-то таким единственным, и родным и давно обещанным, так понимал созерцателя, что Василий Иванович даже прижал руку к сердцу, словно смотрел, тут ли оно, чтоб его отдать».

3. Герой и толпа. Но мечтам героя мешает толпа немецких пошляков, сопутствовавших ему и делавших все, чтобы убить в нем чувство красоты и поэзии.

«Василий Иванович, сев в сторонке и положив в рот мятку, тотчас раскрыл томик Тютчева, которого давно собирался перечесть ("Мы слизь. Реченная есть ложь", — и дивное о румяном восклицании); но его попросили отложить книжку и присоединиться ко всей группе».

В этой группе было четыре мужчины и четыре женщины, они были немцы, и русский, поэтичный, замкнутый да еще и девятый Василий Иванович явно не вписывался в их систему, но его старались вписать изо всех сил. Его заставляли петь общую песню:

«Распростись с пустой тревогой, / Палку толстую возьми / И шагай большой дорогой / Вместе с добрыми людьми» и т.д. Когда пришло время перекусить, «было всем предложено выдать свою провизию, дабы разделить ее поровну, — это тем более было легко, что у всех кроме Василия Ивановича было одно и то же. Огурец всех рассмешил, был признан несъедобным и выброшен в окошко».

 Он настолько нетипичен, что даже ест то, что нормальные люди за еду не считают! Позже его донимали глупейшими разговорами о России, заставляли играть в пошлые игры и, как проигравшего, — съесть окурок… Он не роптал.

И даже в такой обстановке он продолжал чувствовать красоту: «Василий Иванович ухитрялся наслаждаться мимолетными дарами дороги. И действительно: как это все увлекательно, какую прелесть приобретает мир, когда заведен и движется каруселью! Какие выясняются вещи! Жгучее солнце пробиралось к углу окошка и вдруг обливало желтую лавку. Безумно быстро неслась плохо выглаженная тень вагона по травяному скату, где цветы сливались в цветные строки… А на остановках Василий Иванович смотрел иногда на сочетание каких-нибудь совсем ничтожных предметов — пятно на платформе, вишневая косточка, окурок, — и говорил себе, что никогда-никогда не запомнит и не вспомнит более вот этих трех штучек в таком-то их взаимном расположении, этого узора, который однако сейчас он видит до бессмертности ясно».

 Одна только «плохо выглаженная тень вагона» чего стоит! И вот этот робкий поэт, взыскующий высшего трепетного счастья, его получает в полной мере и делится своей радостью со спутниками, которые, впрочем, этой дивной триады (облако, озеро, башня), перевернувшей жизнь Василия Ивановича, просто не заметили и не поняли:

«— Друзья мои, — крикнул он, прибежав снова вниз на прибрежную полянку. — Друзья мои, прощайте! Навсегда остаюсь вон в том доме. Нам с вами больше не по пути. Я дальше не еду. Никуда не еду. Прощайте!»

Но его не отпустили и, обозвали пьяной свиньей и сказали, что доставят его обратно живым или мертвым.

«— Да ведь это какое-то приглашение на казнь, — будто добавил он, когда его подхватили под руки».

А чуть раньше, в комнате с ромашками…

«— Знаете, я сниму ее на всю жизнь, — будто бы сказал Василий Иванович, как только в нее вошел».

Это «будто бы» переводит происходящее в область видимости, кажимости, ирреальности. На самом ли деле происходит все это? Не видение ли, не галлюцинация ли? А ключевым здесь является, конечно, «приглашение на казнь»,которого нельзя понять должным образом, не прочитав романа Набокова«Приглашение на казнь», написанного двумя годами раньше рассказа. Главным преступлением героя этого романа-антиутопии была «непроницаемость», т.е. способность иметь внутренний мир, неявный для окружающих, способность мыслить и поступать нестандартно, и за это преступление его приговорили к смерти. В «Приглашении на казнь» герой окружен пошлым миром, миром театрально-бутафорским, и наиболее пошлым, самодовольным и уважаемым в обществе человеком оказался палач, который должен был обезглавить героя романа, но это у него не вполне получилось: настоящий живой человек оказался весомее и сильнее, чем целый фальшиво-театральный мир. «Приглашение на казнь» я считаю лучшим романом Набокова, а здесь параллель с ним налицо. Как же выглядела казнь Василия Ивановича?

«Как только сели в вагон и поезд двинулся, его начали избивать, — били долго и довольно изощренно. Придумали, между прочим, буравить ему штопором ладонь, потом ступню. Почтовый чиновник, побывавший в России, соорудил из палки и ремня кнут, которым стал действовать, как черт, ловко. Молодчина! Остальные мужчины больше полагались на свои железные каблуки, а женщины пробавлялись щипками да пощечинами. Было превесело».

Налицо параллели с бичеванием, заушением и распятием Христа, которые, вероятно, должны подчеркнуть некие благостные черты характера главного героя, но, на мой вкус, эти параллели слишком смелые. Кто же такой рассказчик, если после мучений к нему приходит притихший Василий Иванович и просит отпустить?

«Тихо сел, положив на колени руки. Рассказывал. Повторял без конца, что принужден отказаться от должности, умолял отпустить, говорил, что больше не может, что сил больше нет быть человеком. Я его отпустил, разумеется».

 Чтобы не кощунствовать, вернемся к предположению об авторе и персонаже. Автор по отношению к персонажу выполняет роль Бога, что логично. Так что сцена эта в таком контексте отторжения не вызывает, и отпущенный благим автором персонаж, униженный и избитый, возвращается в свой дактилический рай, где мы его и оставляем.


Открыть содержание курса